Что вас побудило приехать на совсем молодой, маленький фестиваль?
– Ребята, которые делают подобного рода мероприятия, – по большому счёту альтруисты. Им важно, чтобы была коммуникация авторов со зрителем и чтобы это проходило не только в Москве. Чтобы авторское кино смотрели в регионе... Эта миссия – крайне сложная и непопулярная, но очень нужная, и если моя фигура поможет её афишировать и продвигать, то я с радостью участвую.
У вас есть ощущение, что в кино пришла новая смена со своими темами, стилем?
– Я не так много смотрю авторского кино сейчас, но из того, что видел в этом году на российских фестивалях, почти всё снимают про отношения – с родителями, близкими людьми. Но это не только у нас происходит. Я специально посмотрел все оскаровские фильмы прошлого года, практически все они про человека, очень тонкие, акварельные. Нет того темперамента, который был у Оливера Стоуна, Майкла Манна, но это просто другое время.
Почему так происходит? В мире стало больше жестокости и людям хочется смотреть на что-то более душевное, камерное?
– Жестокости в мире всегда примерно одно и то же количество. Я думаю, что просто раньше мир и люди были более романтические, идейные, поэтому режиссёры снимали много идейного кино – о религии, о справедливости, про чёрное и белое. А сейчас люди больше про науку и психологию.
Неожиданная причинно-следственная связь. Мне казалось, наоборот, сейчас больше романтики и инфантилизма.
– Мы сейчас знаем больше о человеке и наконец начинаем смотреть на жизнь как на нечто лишённое иллюзий, приземлённое. Так, как она устроена, а не так, как бы нам хотелось. Сегодня кинематограф весь о любви. Фильмы про маму, папу, брата, возлюбленную. Это Оливера Стоуна интересовало убийство Кеннеди, Ридли Скотта – Римская империя, Копполу – отношения в мафии. Дени Вильнёв – возможно, один из последних режиссёров, который формулирует на большом экране сложную идею в "Дюне" для широкого экрана. Молодым режиссёрам это не нужно. Они хотят любить и быть счастливыми. Они не будут строить пирамиды. И они не готовы страдать. Им важно, чтобы было тепло и уютно с близкими людьми. Начинается новая эра или она уже началась, в которую ещё надо вписаться мне с моими архаичными темами о социальной несправедливости.
Ваш дебютный короткометражный фильм "Начальник" победил на «Кинотавре». Я читала, что до него были и другие работы.
– Я снимал короткометражки до "Начальника", но их никто никогда не увидит. Они уничтожены. (Смеётся.) А "Начальник" был моей первой работой, в которой был внятный сюжет и где я сформулировал для себя, какие эмоции хочу получать от зрителя.
И что это за эмоции?
– Противоречивые. Когда зритель видит ситуацию, конфликт, ему хочется встать на какую-либо сторону, а у него не получается. Потому что у каждого героя своя правда, которая противоречит общепринятой системе ценностей. И эта правда толкает персонажей на преступление. Хрестоматийный пример – "Бонни и Клайд". Шекспировские пьесы построены на том же принципе. Нет чёрного и белого. Жизнь намного глубже, чем наши представления о том, какой она должна быть. Когда человек смотрит историю, где все правы по-своему, но делают неправильные, жестокие вещи, у зрителя возникает диссонанс, ему сложно принять чью-то сторону. Зрителю хочется, чтобы было понятно: этот хороший, этот плохой, любит – не любит. А жизнь – она другая.
Помните свои ощущения, когда победили на первом же фестивале?
– Честно говоря, я был удивлён, что мой фильм вообще отобрали. На тот момент у меня не было даже режиссёрского образования. А уж когда дали приз, ещё больше удивился. Я почувствовал только одно – что это провидение. Как будто я получил знак, что у меня есть предназначение, миссия, что я не просто так оказался в этой профессии.
Сейчас готовится к выходу ваш новый фильм "Вершина" про восхождение на гору с трагическими последствиями. Судя по промо, съёмки велись в экстремальных условиях.
– На самом деле это выглядит экстремально, но мы на все горные локации приезжали на фуникулёре – и почти везде рядом были маленький ресторанчик или кофе-поинт. (Смеётся.) У нас не было ничего опасного на площадке даже в те моменты, когда в кадре всё выглядит страшно. Послушайте, на мой взгляд, кино – это так или иначе развлечение. Оно не стоит никаких жертв. Это реализация отдельно взятого человека – режиссёра, сценариста, артиста. Я не думаю, что ради съёмок фильма нужно страдать. Конечно, на площадке бывают сложные моменты – стресс, нервы, но с определённого момента я их минимизирую. Я это уже прошёл на первых своих трёх картинах. У меня люди мёрзли на холоде – и я мёрз, мы снимали по ночам, люди не спали по 30–40 смен – и я не спал. Больше не хочу.
Помню, как Вуди Аллен говорил, что если перед ним стоит альтернатива – переснять сцену, потому что там какой-то несущественный брак, и заставить людей перерабатывать или пойти домой смотреть по телевизору крикет, то он уже выберет второе.
– Нет, я не пойду смотреть крикет, я достаточно дотошен в работе. Просто раньше я добивался своего при помощи нервов. Я кричал: "Я сейчас встану на подоконник! Я вырву себе волосы! Вы что, не понимаете: если не будет сделано так, как я сказал, – будет катастрофа!" Я сейчас прихожу на встречи с продюсерами, и они удивляются: "Ой, ты так хорошо выглядишь, так спокойно разговариваешь!" Потому что я изменил свои представления о том, что художник должен быть сложным и всем с ним должно быть некомфортно – по-моему, это не имеет к таланту никакого отношения. Это имеет отношение к характеру человека. Теперь я стал разделять свою личную жизнь и работу. Понятно, что эти вещи сопряжены и если тебе плохо в жизни, то и в работе сложно собраться. Но умирать и доводить других людей до нервных срывов на съёмочной площадке точно не надо. Жизнь у всех одна – и она хрупкая.