Природный гений молодого художника и скульптора Степана Нефёдова был очевиден уже в его выборе псевдонима. Эрзя (или эрьзя) – название субэтноса в Мордовии, к которому принадлежал сельский парень-иконописец. Это короткое и звучное, как удар резцом, имя сразу запоминалось, причём не только на родине, спокойно ложась на слух вечно жалующихся на сложные русские фамилии иностранцев. Своим псевдонимом Степан словно предопределил себе международную славу.
В залах Третьяковки на Крымском Валу сейчас показывают как раз работы из наиболее яркого периода его насыщенной путешествиями жизни – аргентинского. В Буэнос-Айрес скульптор попал в 1927 году по приглашению организовать там выставку. Однажды на местной пристани он увидел, как на судно грузят большие тёмные коряги. Его внимание привлёк необычный рельеф и цвет дерева. Так он открыл для себя сверхпрочное кебрачо, или квебрахо (в переводе с испанского "ломающее топор"), из которого до появления на этой земле русского скульптора изготавливали преимущественно железнодорожные шпалы. Эрьзя открыл это дерево для искусства, пленился им и остался возле него жить на целых 23 года.
Кебрачо не поддавался инструментам, которыми скульпторы обычно обрабатывают мрамор. Поэтому Эрьзя приспособил для работы бормашину с множеством насадок, мощную пневматическую дрель и изобрёл клей, которым соединял отдельные части композиций. Так аргентинцы прозвали скульптора "покорителем кебрачо", ведь даже местное население, индейцы, за столетия своей жизни бок о бок с этим деревом не смогли его одолеть.
– Вдохновляясь природной красотой дерева и его естественной формой, он превращал её в неотъемлемую часть художественного образа, – рассказывает заместитель генерального директора Государственной Третьяковской галереи по научной работе Татьяна Юденкова. – Именно поэтому его творчество во многом тяготеет к мифологическому мировосприятию.
Кебрачо как никакой другой материал отражало ощущение у скульптора глубокой связи с природой. В фактурных, будто струящихся на ветру и клубящихся, как облака, кусках этого железного дерева он увидел человеческие лица: радостные, печальные, влюблённые, героев мифических и реально живших. И, не делая никаких предварительных эскизов и слепков, методом прямого вырубания извлекал эти лица из древесной массы. Часть дерева оставалась нетронутой, будто вполне естественно превращаясь в волосы, ветер, одежду. Скульптор сделал природу своим соавтором – или она его? Ведь, как он говорил сам, его задача – лишь помочь раскрыться тому, что она уже создала. "Дерево – это живой организм, который имеет возраст, по его венам течёт кровь, – говорил Эрьзя. – Работая с деревом, скульптор не ощущает инертность материала, он чувствует его тепло, словно материал живой. Творец может вдохнуть в него новую жизнь".
А ещё в его скульптуре явно есть и что-то врубелевское. Когда-то 19-летний иконописец Степан Нефёдов пленился на Нижегородской ярмарке работами Михаила Врубеля, принял решение порвать с рисованием икон и отправился учиться в столицу. В окутанных облаками волос скульптурных головах Эрьзи мелькают и врубелевские образы – такие же мечтательные и пышноволосые.
Эрьзя всегда страшно обижался, когда его называли эмигрантом: он не отказывался от советского паспорта и ваял, как было принято в те годы, бюсты Ленина, будучи убеждённым участником Ленинского плана монументальной пропаганды. До Аргентины и до революции он семь лет работал в Италии, стал участником VIII Биеннале в Венеции, ездил по Швейцарии и участвовал в выставках в Германии, жил и выставлялся во Франции на Осенних салонах и в частных галереях, в том числе в 1920-е годы. Он быстро стал заметным и востребованным на международном уровне, но никогда не обрывал связи с родиной.
Его желание вернуться домой из Аргентины столкнулось с бюрократическими препонами: из 23 проведённых в Латинской Америке лет он три года маялся в ожидании перевоза своих скульптур. В 1947 году Эрьзя получил от советского посла в Аргентине Сергеева разрешение на въезд в СССР и поручение работникам посольства упаковать его работы. Но потом Сергеев уехал и переезд Эрьзи застопорился: он разобрал мастерскую в ожидании отъезда и не мог ни работать, ни продавать скульптуры, потому что многие аргентинцы, узнав о его отъезде в СССР, прекратили с ним знакомство. "Но это меня не смущало и не смущает, т. к. единственная моя цель – это видеть мои работы на Родине", – писал он в письме Сталину. Это письмо, наконец, помогло ускорить бюрократическую волокиту, и в 1950 году 180 скульптур Эрьзи из кебрачо, альгарробо и мрамора были погружены на корабль, вес которого составил 175 тонн.
В архивах сохранились кинокадры выставки Степана Эрьзи в залах Союза художников СССР на Кузнецком Мосту. Мастер буквально облеплен толпой людей, которые пришли посмотреть на его скульптуры. Эти залы ещё не видели такого наплыва народа, за три недели выставку посетило без малого 83 тысячи человек. Успех был настолько большой, что вызвал зависть президента Академии художеств СССР Александра Герасимова, который повелел закрыть выставку на две недели раньше срока. Но это уже не могло изменить очевидного: гений вернулся на родину, и люди его оценили.
– Эрьзю всегда интересовал внутренний мир человека – сильные эмоции, темы ужаса, горя, печали, любви. Именно это делает его невероятно интересным скульптором и сегодня, – рассказывает Татьяна Юденкова. – После возвращения в Советский Союз он стал источником вдохновения для нового поколения художников, формировавшегося в эпоху Оттепели, в том числе для нонконформистов. В этом смысле Эрьзя стал своеобразным связующим звеном между поколениями: начав творческий путь в 1910-е годы под влиянием Анны Голубкиной, Сергея Конёнкова, а также Паоло Трубецкого, после возвращения на родину он сам оказал заметное влияние на развитие отечественной скульптуры и живописи второй половины XX века.