Действие новой ленты Михайлова снова (как в "Жар-птице" и "Надо снимать фильмы о любви") происходит в Индии, в Варанаси. Повествование состоит из четырёх глав, в которых переплетаются две сказочные истории. Одна из них про двух актрис и оператора, блуждающих по узким улицам города в канун Нового года и рассказывающих разные, порой самые сокровенные истории о себе. Они вспоминают детские страхи, поездки на продюсерские вечеринки, свои роли и даже Эдуарда Лимонова, а в финале оказываются на загадочном поле, где им предлагают пройти ритуал 20-минутного погружения в мир иной и последующего возрождения.
Вторая история про организатора так и не состоявшегося в Гоа концерта "экс-татушки" Юлии Волковой, который отправляется в ашрам, узнав, что там поют свои песни джинны, исцеляющие от всех болезней и недугов. В ашраме он встречает загадочную девушку, которая вскоре погибает, но герою удаётся волшебным образом воскресить её омовением водой из реки.
О музыке и панических атаках
"Я очень перегрузился на съёмках "Путешествия на солнце и обратно", у меня начались проблемы с психикой, панические атаки каждую ночь – по 3–4 часа на протяжении месяца, и в этих состояниях я переосмыслил музыку как таковую. Я переосмыслил концепцию ритма, я понял, как музыка может разъедать, что я всю жизнь безответственно относился к музыке, хотя я меломан и в день провожу в музыке часов восемь. Причём музыка совершенно разная: там и попса, и электронная музыка, и классика, там даже рэп – там есть абсолютно всё. И эта музыка крутится у меня по кругу, я пишу под музыку.
Я понял, что я допустил какие-то ошибки в своём восприятии музыки, хотя я не так давно понял, что моё восприятие и кино, и театра – оно музыкальное, оно идёт через музыку. Как восприятие советского кино – мы сначала принимали музыку, которая звучала в советском фильме – Рыбникова, Артемьева. А дальше мы понимали эти образы. Образы не могут врать, если музыка столь прекрасна. И вот это подсознательно звучало.
И неважно, что там происходит на экране. Если эта музыка в вас проникает и живёт, всё это прекрасное кино, пусть даже совершенно непонятно. И вот в этом состоянии я понял, что я должен снять музыкальный фильм, мюзикл".
Все сказки о любви
"Это глубинная история, которая выныривает наружу и проявляется в четырёх разных аспектах, через четыре стихии, через четыре стороны света, и так можно дальше вот эти четвертичности раскладывать.
Эта история двух блуждающих актрис крайне сложна. Мы не совсем понимаем, в каком мире они находятся. Я много лет изучал разную драматургию, Натьяшастру, строение санскритской драмы, а также русские сказки. И мне крайне интересно было понять, прочувствовать, в чём корень сказки как таковой.
Можно ли выразить сказку вообще в двух-трёх предложениях? И вы не поверите, но я только в прошлом году это понял. Это расколдовывание мира с помощью любви. Эта любовь может проявляться как милосердие, как нежность, как какое-то трепетное отношение к человеку или к Богу. И наше Евангелие об этом, сказки об этом и, ну, возможно, большая часть кинематографа об этом. Большая часть театральных постановок об этом".
О героях, чуде и бреде
"У этих трёх человек, которые бродят по Варанаси, – оператора и двух актрис, – есть какая-то глубокая связь, какое-то прошлое, возможно, какие-то интимные отношения, у них всё построено на каких-то искрах, которые то разгораются, то гаснут, они друг друга подкалывают, они исповедуются, и в конце происходит нечто крайне странное, что мне самому трудно объяснить, – почему он приводит их в это место, почему он предлагает им лечь в могилы, чтобы потом родиться заново, чтобы вынырнуть в мире живых?
Это сказка о чуде, о чуде воскрешения, о чуде победы над смертью, о каких-то волшебных песнях, которые звучат в воздухе. Эта сказка меня настолько захватила, что я не совсем её контролировал как драматург. То есть я плыл по этому течению и содрогался от каких-то моментов, когда понимал, что да, здесь будут летучие мыши, здесь будет кувшин с исцеляющей водой, да, он встанет и пойдёт, но она его не заметит. Он будет стоять на городской площади со своей исповедью, и люди будут игнорировать эту исповедь. Это всё будет.
Почти все сказки наполнены бредом, как будто бред – это одежда, которая необходима сказке, чтобы рассказать нечто сокровенное. Если мы расскажем просто нечто сокровенное без этого бреда, это как появление обнажённого человека на публике, это вызовет недоумение. И сказка одевается в нечто очень-очень странное, она привлекает волшебные предметы, она превращает то, чего как бы нет в человеческом опыте, для того чтобы проявить свою суть, чтобы в конце случилось какое-то чудо – возвращение из тридевятого царства, которое, как мы знаем, подобно воскрешению, какая-то свадьба, которая есть алхимия соединения двух сердец и рождение новой жизни – это всё чудо. И сказки об этом рассказывают, как будто ходят, бегают по кругу, как какие-то пони, и набрасывают новые символы, нам непонятные. И без этого никак. И вот мне без этих паттернов тоже было никак".
О работе с индийскими актёрами и сложностях на съёмках
"Мы наслаждались процессом, и никаких коммуникационных проблем у нас не было. Мы говорили в основном на хинди и на английском, миксовали языки. Я очень рад этому опыту работы с Вьомом (Ядавом. – Прим. ред.) и с Манасви (Мамгаи. – Прим. ред.), рад был как-то прочувствовать их органику, их пластику, их существование в кадре.
Да, это всё отличается от работы с русскими актёрами. Это иная музыкальность, это совсем иная ритмичность. И, возможно, какие-то режиссёрские методы и трюки, которые там использованы, просто не сработают с русскими актёрами. Сложности были другие – организационные. Мы заболели под Новый год почти всей съёмочной группой. Вот Лёша Родионов (оператор. – Прим. ред.) забрался под три одеяла и так встретил Новый год в своей внутренней темноте, хотя 1 января уже были съёмки. Но работа с этими актёрами действительно стала какой-то важной ступенью на моём кинематографическом пути.
Это было радостно, мы сидели, болтали о жизни часами, и мне крайне интересно было узнать что-то об их миропонимании, восприятии кино, Болливуда, Голливуда. И вообще, понять, что такое кино с их точки зрения. В общем, всё было в общий кайф".
Почему без Эйдельштейна, Киселёвой и других любимых артистов
"Сейчас у меня чувство, что мы закончили какой-то этап. Этим фильмом мы ставим точку в большом и длинном пути – сделать 10 фильмов за 7 лет. Это 7 лет лютейшей работы. Что-то мы поняли, что-то мы осознали, мы пойдём дальше.
Будет ли это кино, будет это театр, будет ли это литература, какая-то другая форма, я не знаю на данный момент. Мы испробовали разные актёрские формы, разные существования. Допустим, Саша Киселёва была креативным продюсером нового фильма "Пока небо смотрит", который тоже будет показан на ММКФ. Что касается Марка (Эйдельштейна. – Прим. ред.), то мы близкие друзья, мы постоянно на связи, и мне крайне интересно с ним общаться, интересно смотреть на его путь, как он сейчас реализовывается, как он работает с разными режиссёрами, я рад с ним просто дружить. А с Сашей Киселёвой мы работаем, но в другом качестве. Она, например, была хореографом моего спектакля".
Зачем показывал индийским актёрам фильмы Тарковского и почему через силу смотрит голливудское кино
"Есть совершенно разные кинокультуры. Всё это многообразие киноопыта сложно и многомерно. И люди, которые воспринимают фильмы определённой культуры, могут впадать в какое-то недоумение, когда смотрят фильмы другой культуры. Это естественно для меня.
Допустим, это большая тяжесть для меня посмотреть голливудский фильм. То есть мне от себя требуется серьёзнейшая работа, усидчивость. Я заставляю себя сесть и посмотреть какой-то голливудский фильм. Вот недавно я посмотрел голливудские фильмы, которые были номинированы на "Оскар", и каждый раз это не могу сказать, что пытка какая-то, там было много интересного, несомненно, но я живу в других ритмах. Я воспитывался на советском кино. И это естественный опыт, когда я начинаю работать с актёрами и вводить их в ритмические контексты, не только в общекультурные, не только в смысл, а показывать немного иное кино.
И вот Манасви я показал "Зеркало" Тарковского, а также фильм "Контроль" венгерский, который я очень люблю. И свой фильм "Наследие". И я считаю, что это помогло нашей работе. Но а кем для меня является Тарковский? Ну, возможно, я могу сказать, что да, я его фанат. То есть мне кажется, что это человек, настолько серьёзно относившийся к кинопроцессу, как никто, наверное, в ту эпоху. И он провозглашал кино как этический жест, это как религиозная практика была для него. Ты входишь в кинопроцесс, ты предельно серьёзен, ты не можешь лгать, ты ответственен за каждую секунду".
О чём надо и не надо снимать фильмы
"Ну вот, допустим, не надо людей пугать. Для меня, если я вижу в фильме насилие, это отводит от любви, потому что это мерзость. У меня это вызывает резкий внутренний протест.
Я считаю, что создание кино – это этический жест, ты несёшь ответственность за то, что ты создаёшь, может быть, даже более глубокую, чем за свои поступки. Потому что в поступках можно раскаяться, а кино остаётся в веках. Можешь снять какую-то картину про маньяков, которая будет вдохновлять маньяков снова и снова. И ты можешь снять кино о любви, которое будет вдохновлять на любовь снова и снова.
Кино ты не сотрёшь, там будешь от него отрекаться, оно остаётся, оно меняет будущее. Производство кино – это дичайшая ответственность, как и производство театра, спектаклей, литературы. Всё, что не является частью моего духовного пути, я не имею права изображать, декларировать и даже как-то касаться. Я действительно молюсь, чтобы проявлялась божья воля".
О своей актёрской работе в другом конкурсном фильме ММКФ – "Шурале"
"Я как актёр – средний. Есть несколько красок, которые я могу очень качественно изображать, – гопника, психа, бандита, лудомана. Это не требует никакого напряжения от меня. Просто могу переключиться, общаться с вами. Мне это было просто, я рад был помочь Алине (Насибуллиной – режиссёру фильма "Шурале". – Прим. ред.). Просто Алина у меня снялась в картине "Надо снимать фильмы о любви", мы как-то общались, дружили, и, когда она меня позвала, конечно, я хотел ей помочь. Не знаю, получилось ли".
Про Балабанова
"Мне кажется, что Балабанов – это очень сложная фигура. Мне нравится по-настоящему только один его фильм, последний – "Я тоже хочу". И у меня такое чувство, что у него к себе такое же было отношение. Когда он в конце давал интервью, говорил, что снял много плохих фильмов. Это была не скромность, он почувствовал, что что-то действительно светящееся, глубинное он снял. И вот забавно, если посмотреть рейтинг картин Балабанова на "Кинопоиске", у этого фильма он самый низкий. Для меня же этот фильм на целые горы выше, чем всё остальное. "Брат"– это спорное кино, понятно. Там это идеология и отчасти попса, но фильм "Я тоже хочу" – он прекрасен".
О магии кино и влиянии Годара
"Я крайне ценю Годара как личность, и, более того, в шутку, когда меня спрашивали, на что похож этот фильм, я говорил: "На "Социализм" Годара". Конечно, он не похож на "Социализм", но и "Социализм" Годара ни на что не похож. Я его пересматривал где-то шесть или семь раз и не понимаю почему. Ну вы видели этот фильм? Это бред. Да, да, этот фильм – бред. Но я не понимаю, чем он меня зачаровывает. Почему я включаю его снова, почему я погружаюсь снова в эти ритмы, в эти образы. Там есть какая-то магия.
Годар не останавливался на достигнутом, он опровергал себя, да, он снял "На последнем дыхании", начались эти лавры, и он сказал: "Нет, собственно, это фигня. Я пойду дальше, я буду экспериментировать". И так он до конца своих дней и делал. Меня впечатляет его смелость. Да, я могу сказать, что я фанат именно Годара во всей этой "новой волне", потому что почти все они стали обычными конвенциональными режиссёрами, а Годар – он как бешеный джинн. Вот как раз он не мог успокоиться, он искал в кино какую-то магию, и могу сказать, и мы искали эту магию.
Мы начинали 7 лет назад с кино как с просто очередного языка для рассказывания волшебных историй. Мы решили попробовать – получилась "Сказка для старых", многих до сих пор впечатляет. Дальше мы шли шаг за шагом и поняли, что проявляется некая субстанция, которая не ловится литературой, и что это что-то совсем непонятное, что, когда мы попытаемся это поймать, это будет совсем иное, только у тебя в голове. И вот здесь, вот в этом фильме мы вышли на какой-то уровень, когда эта субстанция начала вибрировать. Я когда сидел смотрел на большом экране эту сборку, я хватался за голову, потому что это бред, но этот бред меня накрывает, он меня очаровывает. Мы рассказали эту историю в этих четырёх стихиях, и финал меня самого поражает, когда я смотрю, меня немножечко трясёт. Я даже не очень понимаю, как мы этого достигли, но там было какое-то подлинное переживание".