Дар извлекать смыслы
"Поэт в России больше, чем поэт потому, что его тексты — это не буквы, сложенные в слова, а смыслы, и эти смыслы дали тебе возможность, дар их извлекать и облекать в слова, так же как музыканту — в музыку, а художнику — в краски. Это всё идёт сверху, даже у графоманов. Это не расчленённый поток, он не распределён на литературу, музыку, живопись и архитектуру. Мы как реципиенты, приборы, которые улавливают это, в нас встроено нечто, что помогает это работой заниматься, выражать с помощью данных нам средств. Всё это проходит через нашу душу, мозг, нашу личность. Мы общаемся с Господом Богом — я не знаю, как он выглядит, но, конечно, не как человек, а, скорее, как всё, как весь мир".
Интеллигент всегда против и он всегда атеист
"Сколько себя помню, журналисты всегда у меня спрашивают, что такое интеллигенция. Интеллигентность — это одно, а интеллигенция — совсем другое. В общих чертах, это образованный класс с моральной повесткой. Как у дворян имеется честь, так у интеллигенции есть мораль. И я считаю, что моральный кодекс, который более или менее у интеллигенции есть, сложился исторически, потому что интеллигенция — это семинарские дети, дети священников, которые протестуют против своих отцов: у них нет веры в Бога, но осталась матрица, что они должны во что-то верить, в какие-то непререкаемые авторитеты в рамках своей интеллигентской сущности. Интеллигент — не значит хороший человек. Интеллигентом был, например, Ленин с его фразой: "Мало расстреливаем профессуру". Но при этом он был и дворянином. Жёсткую границу здесь провести невозможно.
Чудную книгу про интеллигенцию написал Александр Чудаков "Ложится мгла на старые ступени". Вот книга про настоящую интеллигенцию. Герои попадают в ссылку. Один знает химию, второй – священник, третий – ещё кто-то: они выживают и спасают всех, потому что они постоянно что-то делают и строят вокруг себя, что-то бесконечно изобретают.
Но сейчас все понятия перепутались, потому что журналисты-недоучки разнесли свои мелкие мыслишки по всему информационному пространству и всё засорили, они не умеют думать, поэтому я избегаю журналистов. Например, они могут назвать балерину интеллигентом. Ну как она может быть интеллигентом? Только если она случайно выросла в интеллигентной семье, а потом пошла, что называется, махать ногами. Богема — это не интеллигенция. Есть интеллигенция, а есть интеллигентность — некоторое свойство интеллигенции, которое может встречаться и у других людей, у дворян, например, у крестьян. Почитайте замечательную поэму Максимиллиана Волошина "Россия", где он описывает, что такое интеллигент. Он считал, что интеллигент появился в петровские времена и построен по образу и подобию государства в обратном смысле: где у государства выпукло, у интеллигента яма, он всегда в протесте, его задача — протест, он всегда будет против и он атеист. Волошин тогда думал, что интеллигент погиб, но интеллигент встал, собрался как Терминатор и до сих пор живёт".
"От меня отделилось прозрачное "я"
"Я не атеист. Я вполне православная, могу зайти в храм. Но чаще общаюсь напрямую. Я много раз рассказывала про свою клиническую смерть и всегда стараюсь как можно чётче это передать, не отклоняясь ни на сантиметр в сторону и не придумывая ничего. Вы говорите "умерла — не умерла" — но смерти нет. Мне было 17 лет, мне неправильно сделали укол и у меня наступил анафилактический шок с давлением тридцать на ноль, как мне потом сказали. Началось с того, что на меня упало стекло, порезало палец и занесло инфекцию, я пошла в поликлинику возле дома, чтобы палец промыть, а там мне сделали укол под лопатку. Я уже тогда как-то интересовалась медициной и поняла, что это противостолбнячный укол. Я слышала, что он делается на лошадиной сыворотке. И вот эта сыворотка меня и погубила. Мне должны были сделать пробу, но этого сделано почему-то не было. Я пришла домой, сижу, пью кофе, мне надо в университет, и чувствую, что мне становится всё хуже. Я легла на диван и крикнула родителям, чтобы они вызвали скорую. И вот за те десять минут, что она ехала, со мной произошли разные события. Во-первых, я стала мешком с кирпичами, не могла пошевелить ни руками, ни ногами. При этом я вижу, что от меня во всю длину моего тела отделяется прозрачное "я". Я вижу это глазами, но зрение стало туннельным и вокруг меня как будто темно. А эта штука почти невидимая, как полиэтиленовая плёнка. Она поднимается и оказывается прикреплена к макушке. Навстречу ей с потолка, из пространства, выбрасывается со свистом большая воронка, сделанная из плотного серого, дымчатого воздуха. В этот момент я лежу и понимаю, что смерти нет, а есть переход. За этой воронкой дальше идёт шнур, тонкий провод, через который надо проходить. Я думаю: как я пролезу? И находится ответ: я понимаю, что моё "я" сложится в маленькую точку, у которой нет размера, и пройдёт в этот шнур. Затем я вижу этот шнур изнутри и понимаю, что это некая дорога, и у меня возникает другой вопрос: какой она длины? И на него тут же снова находится ответ: неизвестно, потому что масштаба нет. Затем я перемещаюсь и оказываюсь на берегу реки, по другую сторону которой стоят люди в белом, и понимаю, что они меня ждут, что я буду к ним перебираться. Меня удерживает мысль о том, что если я уйду туда, то я умру, как же это перенесут родители? Мне стало их жалко и я силой любви к родителям удержалась от того, чтобы оторваться, потому что оторваться очень хотелось. И в этот момент приехали врачи. Это то же самое, что проснуться и помнить сон. Это как быстро и интересно сменяющиеся кадры и быстро и интересно сменяющееся понимание, которое заключается в том, что никакой смерти нет. Оказывается, нам всю жизнь врали и так называемый страх смерти — это специально выстроенный барьер, чтобы мы туда не ходили. Тебе приходит объяснение и озарение. Я прожужжала своим родным все уши об этом, но никого не смогла убедить, потому что тот, кто там не был, не верит, поскольку поверить в это трудно".
"Больше всего ненавидела литературу"
"В моей среде было принято, что в школе ты должен учиться как можно лучше, а потом поступить в университет. Но мои дети не учились в университетах, они "селфмейд пипл". Они были самообразовывающиеся люди, а я не была авторитарной и их не заставляла. Они хорошо закончили школу, они очень знающие. Я училась в 1960-е годы, не могу сказать о школе ни хорошего, ни плохого, я нахваталась знаний, получила представление о науках. Больше всего ненавидела литературу, писать эти сочинения — ужас. Не тому учат, совсем не тому. Когда сам начинаешь понимать литературу, то ненавидишь это преподавание. Конечно, есть учителя, которые могут всё сделать правильно. Но я училась на тройки не желала получать больше этого".
Почему нельзя перевести Пушкина
"Когда Бродский умер, через полгода или год в Америке был вечер его памяти. Меня тоже туда позвали и вот я сижу на сцене вместе с другими людьми, которые его знали. Рядом со мной – какой-то его американский друг, который меня тихо спрашивает: "Скажите, а он правда был хороший поэт?" Я говорю: "Он гений". Проблема в том, что в Америке не могут этого понять, в частности, потому, что он сам переводил свои стихи на английский. Получалось исключительно гладко и хорошо, но в этих стихах нет "английскости", это русские стихи, произнесённые по-английски. В переводе эти стихи уплощались и становились банальными. Про Набокова они то же самое говорят: "чуть-чуть он какой-то не такой, не наш". И Бродский, и Набоков – это русские в американской шкуре. Почему Пушкин не переводим? За это брались разные умы, вроде всё получалось точно, а чего-то главного нет. А всё потому, что Пушкин — это и есть русский язык".