В эссе, которое психологи представили на первом туре конкурса, Екатерина рассказала о некоторых своих подопечных: о мужчине, которому отняли ногу, о матери, потерявшей ребёнка из-за сложной беременности, об одинокой 92-летней женщине с онкологическим заболеванием, которая просила об эвтаназии...
– Представьте, человек лежит в палате с тремя такими же пациентами, – рассказывает Metro Екатерина, сотрудник Московской службы психологической помощи населению Департамента труда и социальной защиты населения. – Пространства для уединения нет, каждое слово слышат соседи. Конфиденциальность в привычном смысле невозможна. Могу ли я говорить с человеком о страхе, о будущем, о том, как изменилась его жизнь? Имею ли право задавать эти вопросы? В этот момент моя ответственность – не в создании идеальных условий, а в уважении его границы: дать ему возможность самому решать, о чём он готов говорить и когда. Иногда это означает говорить тише, иногда – молчать.
Екатерина, что психолог может успеть в таких "спартанских" условиях?
– Моя работа в том, чтобы выдержать чужую боль, не пытаясь её исправить. Это важно, ведь когда больной удручён, все ему говорят: "Выше нос! Не унывай!". Образно говоря, у всех "стерильное настроение". Пришёл лечиться, значит, надо быть сильным. Но есть люди, которые не могут "держаться". Им нужно донести, что чувства, которые они испытывают в их положении, – это нормально, поскольку мы все разные. С поддержкой проживание драматических событий идёт совсем по-другому.
На втором этапе конкурса был тест на эмпатию: нужно было описать эмоции и чувства персонажей на картинах известных художников от лица одного из этих персонажей. Какое произведение вам досталось?
– "В пути. Смерть переселенца" Сергея Иванова. Женщина лежит ничком, протянув руку к телу умершего мужа... Рядом сидит застывший от ужаса ребёнок. Я была в шоке от этой картины – как такое горе описать?.. Потом подошла поближе, всё разглядела и включила метафору. Я построила рассказ от "лица" кибитки, которая стоит на фоне этой сцены. Ведь повозке тоже досталось: она потрёпанная, давно делит с этой семьёй все тяготы жизни и по-своему "сочувствует" людям. И тогда я смогла увидеть, что чувствует вдова: она поглощена горем, хочет отправиться вслед за ушедшим мужем, а мальчику кажется, что всё происходящее – просто сон. Ему хочется уйти погулять в поле, потом проснуться – и всего этого ужаса не будет, отец снова живой.
В третьем туре была практика: вы проводили консультации в смоделированных ситуациях с приглашёнными актёрами. Там было ДТП, семейные конфликты.
– Наша команда выбрала кейс "реанимация": нужно было поговорить с матерью, у которой сын находится в крайне тяжёлом состоянии после передозировки наркотиков. Когда я начала говорить, "мать" поначалу меня совсем не слышала. Потом мне удалось её переключить на себя, нормализовать: я дала ей понять, что сын всё-таки жив, она сможет его увидеть, родственников пускают в реанимацию, просто нужно немного подождать. В какой-то момент она попросила воды: это привычная ситуация, в больницах на каждом этаже есть кулеры с водой. Я думала, она как актриса подержит бутылочку и поставит в сторону, но она реально попила. (Улыбается.) Большое спасибо актёрам, они удивительно точно вошли в образы!
Но таблетки от горя не существует. Психолог не волшебник. Расскажите о самых сложных случаях в вашей работе.
– Например, позвала меня врач к пациентке 92 лет, которая думает о самоубийстве. Оказывается, женщина когнитивно сохранная и до того, как попала в больницу, обслуживала себя сама. А теперь не может даже вставать, плюс полная картина обострившихся болезней. Просит эвтаназию, которая у нас не разрешена. Это была единственная в моей практике пациентка, которая сожалела, что эвтаназия под запретом. Мы с ней поработали, её состояние улучшилось. Много сложных случаев с людьми, потерявшими конечности. Практически каждый такой пациент остро нуждается в психологической поддержке. Есть молодые мужчины – производственные травмы на работе. У кого-то, помимо ампутации, ещё и онкология, и потеря зрения, и сахарный диабет. Я отмечаю, что у людей очень много личных переживаний, которыми им не с кем поделиться в повседневной жизни. Работы всегда много.
У кого выше шансы утешиться?
– Хорошие перспективы у пациентов с ампутацией, которым удаётся адаптироваться к новому состоянию и статусу. Многие даже рады, что они живы, ведь часто приходится выбирать между жизнью и смертью. Но недавно у меня был кейс – женщина отказывалась от ампутации, хотя ей говорили: без операции вы умрёте, счёт идёт на дни. Моя консультация немного стабилизировала ситуацию, но ничего не изменила... Мы не имеем права уговаривать пациента, запугивать, настаивать – только информируем. А выбор человек делает сам – это вопрос этики.
В эссе вы упоминаете "женщин после перинатальной потери". Расскажите подробнее.
– Таких случаев немного, но они очень сложные – желанная беременность, которую приходится прерывать по медицинским показаниям. Особенно горько, когда женщине предстоят искусственные роды, после которых у неё ребёнка не будет. То есть всю работу, порученную природой, она выполнит, а матерью не станет. И вот врач меня вызывает: предстоят медикаментозные роды, женщина рыдает второй день в ожидании этой операции. Всегда легче поддерживать после события, а тут... Иногда нужно дать человеку поплакать, просто дать ему понять, что он не один.
В чём эти женщины, да и другие больные находят опору жить дальше с вашей помощью?
– Человек в душевном кризисе находится в состоянии "тоннельного мышления", видит всё в чёрном цвете и забывает о своих ресурсах и опорах. Я помогаю им вспомнить и осознать. Здесь все люди очень разные. Для кого-то опора – вера в Бога, для кого-то – близкие люди. В больнице есть такая практика: помимо заявок психологи ходят по палатам и спрашивают пациентов: "Как ваше эмоциональное состояние? Поддерживают ли вас близкие?" Это очень важно. Часть пациентов находит утешение в деятельности: на даче или на работе. Особенно важна активность для людей "серебряного" возраста: они уже на пенсии, но многие ещё полны сил. Для них работа служит серьёзной мотивацией, чтобы выздороветь и выписаться.
Как быть, если нет ни близких, ни работы?
– У женщины 92 лет, о которой я рассказала, не было детей. Ей стало лучше, когда мы с ней вспомнили, что родственник у неё всё-таки есть. Плюс обговорили, что у неё будет социальный работник, подключились социальные координаторы. К тому же врачи с ней обращались очень чутко, не "по протоколу". Они не торопились её выписывать, их поддержка тоже сыграла позитивную роль. А бывает, человек умеет найти опору в самом себе. Это довольно редкое явление. Недавно поступила женщина семидесяти с небольшим лет: инсульт, рак, много сопутствующих диагнозов. Врач мне сказал сразу: она, скорее всего, отсюда не выйдет. Но, увидев больную, я построила оптимистичный прогноз. Передо мной был интересный человек, который очень любит жизнь. Она немного переживала, что забывает слова, но всё равно словарный запас не растеряла – и ещё у неё оказался мощный "психологический багаж". Она постоянно приводила какие-то цитаты, афоризмы, которые стали семейными кредо. Рассказывала о своих родителях, которых она очень ценила и уважала. Она говорила: "Справимся!", а нынешние сложности – это пустяки по сравнению с тем, что довелось пережить её отцу и матери в Великую Отечественную войну – они были тогда совсем молодыми... А потом я узнала, что она умерла.
Екатерина, что побудило вас выбрать такую трудную профессию?
– Мои друзья всегда говорили: "Ты не только слушаешь, но и слышишь, а не делаешь вид". Потом я пошла в обучение на психолога и поняла, что кризисные ситуации – утраты, горе, тяжёлые диагнозы, состояния неопределённости » я могу это выдерживать и не переносить на свою частную жизнь. Значит, это моё.