Как узнали о катастрофе в Чернобыле?
– Большинство людей за пределами Советского Союза узнали об аварии лишь спустя пару дней, – рассказывает Metro 80-летний Роберт Гейл. – И когда радиоактивное облако достигло Швеции, специалисты одной из тамошних АЭС зафиксировали повышение уровня радиации и смогли отследить её источник – Украинская ССР. Я направил сообщение г-ну Михаилу Горбачёву, с которым уже встречался ранее на похоронах Юрия Андропова. Я писал, что мне известно о ресурсах, имевшихся в распоряжении СССР для ликвидации подобных аварий, на тот момент они были ограничены.
Я предложил помощь и готов был поехать в СССР. Но, честно говоря, не особо рассчитывал получить вызов, так как был разгар холодной войны. Но вскоре посол СССР в США Анатолий Добрынин позвонил мне ночью: "Г-н Горбачёв хотел бы, чтобы вы приехали в Москву".
Я был слегка удивлён тем, что меня приглашают именно в Москву, а не в Киев. Тем не менее я сел в самолёт и прилетел. Интересно, что я оказался единственным пассажиром в самолёте, летевшем в СССР. Все остальные, напротив, покидали вашу страну.
А в аэропорту меня уже ждали сотрудники КГБ.
Каковы были ваши первые действия в Москве?
– На следующее утро мы c советским коллегой Александром Барановым (основоположник трансплантации костного мозга в СССР. – Прим. ред.) уже находились в больнице № 6, занимаясь двумя сотнями пострадавших от радиации – их доставили самолётом из Киева. Вскоре я сформировал группу, в которую вошли несколько американцев и израильтянин. За всё время, что я был в СССР, – а я провёл в Москве много месяцев и возвращался туда не раз – мы не бросали работу. Нам повезло: хотя ситуация была архисложной, из 204 пациентов – а мы лечили большинство из них – выжили 90%. Так что это стало огромной удачей. Классно, что мои советские коллеги – Александр Баранов и Ангелина Гуськова (выдающийся советский врач-радиолог. – Прим. ред.) – были настоящими экспертами в области радиационных аварий.
Как удалось наладить с ними такой тесный контакт? Ведь по-русски вы тогда почти не говорили.
– В подобных ситуациях люди могут сплотиться. К счастью, мои российские коллеги владели английским гораздо лучше, чем я русским. Сейчас мои познания немного улучшились. Но да, это была большая команда: множество советских врачей, а также моя группа.
Вы упомянули КГБ. Приходилось ли вам как-то взаимодействовать с этой структурой?
– Ко мне был приставлен агент КГБ – врач по профессии, Виктор Воскресенский. Он находился рядом со мной буквально каждую минуту, днём и ночью. Но, во-первых, я начал ездить в Советский Союз ещё в 1970-х годах, поэтому у КГБ уже было обширное досье на меня: кто я такой, каково моё происхождение, насколько я осведомлён о советской медицине и ядерной политике СССР. Так что для КГБ я не был тёмной лошадкой. Теперь же, после распада СССР, материалы КГБ стали доступны. Знаете, это весьма объёмные папки. По сути, в КГБ отслеживали каждое моё движение, пытались предугадать мои дальнейшие действия, уловить скрытый смысл в словах. Так что наблюдение за мной было пристальным.
В своей книге о Чернобыле вы описываете ситуацию, связанную с лечением пациентов. И хотя, по вашим словам, обстановка зачастую была крайне хаотичной, вы высоко оцениваете систему, разработанную в СССР, например, для определения дозы радиации, полученной пациентом. Как вы в целом охарактеризовали бы советскую систему лечения пациентов?
– Ангелина Гуськова – одна из самых возрастных сотрудниц нашей команды – в молодости, будучи ещё начинающим врачом, работала вместе с Курчатовым над созданием советского ядерного оружия. Так что за плечами у неё был опыт целой жизни. А Александр Баранов был одним из её учеников. Мы работали в Институте биофизики, где имелось, скажем так, своего рода "секретное отделение", в котором проходили лечение жертвы радиационных аварий. Так что опыта у коллег было накоплено немало. Конечно, речь не шла об авариях масштаба Чернобыля, но опыт был действительно обширным. Чего им, разумеется, не хватало, так это новейших достижений науки, а также более совершенного оборудования. Им были недоступны некоторые новые препараты, в частности, лекарства, полученные методом молекулярного клонирования, которые мы разработали, но которых в Советском Союзе ещё не было.
Словом, специалисты там были превосходные, но ресурсы – ограниченные.
Вы координировали поставку ресурсов из США?
– Мы доставили оборудование и расходные материалы на сумму в несколько миллионов долларов. И привезли ряд препаратов – таких, которые ранее никогда не применялись для лечения людей. Мы тщательно протестировали их на животных и как раз собирались приступить к клиническим испытаниям на людях. В результате непростых переговоров нам удалось получить разрешение Политбюро на применение этих препаратов.
Часть методов, которые мы применяли для лечения, представляли собой наработки, используемые в США уже на протяжении многих лет. С помощью этих методов – пусть и не единовременно, а в совокупности – мы пролечили несколько тысяч человек. Так что задача сводилась лишь к масштабированию наших действий до уровня, соответствующего аварии. С тех пор, разумеется, мне довелось участвовать в ликвидации последствий ряда других радиационных аварий, таких как Фукусима, инцидент в бразильском городе Гояния в сентябре 1987 года. Таким образом, мы продолжали накапливать опыт реагирования на подобные происшествия и достигали всё более высокого уровня мастерства в лечении жертв радиационных аварий.
Мне известно, что в медицинском сообществе до сих пор ведутся дискуссии на одну деликатную тему. Некоторые противопоставляют вас доктору Леониду Киндзельскому с Украины, который использовал иные подходы и методы. Он утверждал, что его методы превосходят ваши, ссылаясь, например, на то, что ему удалось вылечить больше пациентов-"чернобыльцев", чем вам.
– Следует помнить, что эти пострадавшие – жертвы аварии – были пациентами советских врачей, а не моими. Поэтому все решения касательно их терапии принимала советская бригада, а не я. Я мог лишь вносить предложения, делиться своим экспертным мнением. Но, разумеется, принимать решения о лечении я не мог. Что именно делать, решать должны были они, а не я.
Что касается методов, которые мы применяли, – а они были весьма разнообразны – то ту же трансплантацию мы использовали лишь в относительно небольшом числе случаев. Гораздо большему количеству пациентов мы назначали новые препараты. В 1986 году методы лечения, к которым мы прибегали, считались бы золотым стандартом терапии.
Однако, как мне кажется, за прошедшие годы – а прошло уже 40 лет – наши подходы существенно эволюционировали. Поэтому, вероятно, в случае с аварией в Бразилии или на Фукусиме мы бы приняли решение использовать эти новые препараты вместо трансплантации, поскольку трансплантация – процедура весьма сложная. Но в 1986 году абсолютно все рекомендовали бы проводить именно трансплантацию.
Но, повторюсь, окончательное решение – вы же понимаете – принимал не я. Окончательное решение оставалось за Гуськовой, Барановым и Андреем Воробьёвым (советский гематолог, академик РАН. – Прим. ред.). Именно на них лежала ответственность.
Итак, я правильно понимаю, вы не могли самостоятельно проводить непосредственно хирургические операции, а лишь консультировали коллег по вопросам, в которых были компетентны?
– Разумеется, я мог помогать им в операционной. И давать советы, ведь, как я уже говорил, в моём учреждении в Лос-Анджелесе мы провели тысячи трансплантаций. У них же опыт [в этой сфере] был весьма ограниченным. Поэтому, конечно, мой опыт имел для них жизненно важное значение. Но принятие решения – это чрезвычайно сложный процесс, ведь в тот момент, когда нам необходимо решить, как действовать, мы не знаем, какое будущее ожидает этого конкретного пациента.
Расскажите, с какими случаями вы тогда столкнулись?
– Приведу лишь один пример: речь шла не только о последствиях радиационного облучения – ведь там произошёл пожар, сопровождавшийся выбросом химических веществ. Таким образом, у этих людей были ожоги, они подверглись токсическому воздействию химикатов, вырвавшихся из реактора, и, кроме того, пострадали от радиации. Причём ни одно из этих поражений не проявляется мгновенно, поэтому нам приходилось идти на риск. Если бы мы выждали неделю или десять дней, чтобы посмотреть, как будут развиваться события, вмешиваться было бы уже слишком поздно. Так что приходилось принимать решение и затем жить с ним.
Можно добиться полного успеха в замещении костного мозга, разрушенного радиацией. Но если у пациента были смертельные ожоги, полученные при пожаре, он всё равно погибнет. И хотя лечение может оказаться полностью успешным, мы лечили не тяжёлые ожоги, а повреждение костного мозга. Поэтому часть профессии врача – это принятие того факта, что существует неопределённость. Мы стараемся принимать решения, основываясь на вероятности.
Кто были пациенты, спасением которых вам довелось заниматься?
– Разумеется, эта трагедия особенно тяжела тем, что большинство жертв были молодыми, здоровыми. Многие из них оказались пожарными. Как онколог я, конечно, постоянно имею дело с людьми, страдающими неизлечимыми заболеваниями, и многие из моих пациентов умирают. Но здесь речь шла о здоровых молодых людях, которые добровольно отправились в зону с горящим реактором. Конечно, мы очень сблизились с ними, видясь по несколько раз в день.
Поначалу молодому человеку, поражённому столь тяжёлым недугом, бывает крайне трудно принять сам факт своей болезни. Сразу после облучения человек может чувствовать себя вполне нормально, я имею в виду, что он может вообще не ощущать никаких признаков недомогания. И лишь спустя неделю или около того начинают проявляться первые симптомы. Так вот наша команда – не только я, но и мои коллеги, в особенности Баранов и Гуськова – установила очень тесные, доверительные отношения с каждым из пострадавших. Поэтому смерть любого из них становилась для нас тяжёлым ударом.
Я понимаю, обстановка у вас была тяжёлая, но как вы снимали стресс?
– Мы старались "разгрузиться" в конце дня, если только не случалось какого-нибудь ЧП. Как вы помните, г-н Горбачёв в то время пытался ограничить продажу алкоголя. Так что я был единственным, кто мог сходить в магазин "Берёзка" и купить нам что-то выпить. Знаете, когда у нас выпадала такая возможность, – а случалось это нечасто – мы старались выкроить немного времени, чтобы расслабиться: просто посидеть вместе, потравить байки и всё такое.
Я знаю, что вы побывали в Чернобыле – облетали его на вертолёте вместе с советскими коллегами. Можете ли вы сказать, что Чернобыль изменил вас навсегда?
– Это событие действительно изменило мою жизнь, поскольку именно там я стал тем человеком, к которому обращаются в случае любой ядерной аварии. Когда происходила авария в любой точке мира, звонили мне. Но, знаете, до сих пор мы говорили о непосредственных последствиях той аварии. Однако, разумеется, на протяжении последних 40 лет я занимался вопросами ликвидации и её долгосрочных последствий.
Я изучал, провоцировала ли радиация, выброшенная из чернобыльского реактора, онкологические заболевания, врождённые пороки развития или подобные нарушения. И обычный человек – да и многие учёные – не в силах разобраться в происходящем, поскольку можно встретить самые противоречивые утверждения: одни говорят, что случаев рака было крайне мало, другие – что их были тысячи, третьи – что миллионы.
К каким выводам пришли вы?
– Что ж, если выразиться кратко: долгосрочные последствия аварии на Чернобыльской АЭС, безусловно, прискорбны, но всё же относительно незначительны по сравнению с воздействием других видов деятельности, таких как сжигание угля, добыча меди для производства труб, использование солнечной энергии или распространение так называемых вечных химикатов. Таким образом, один из главных уроков заключается в том, что использование любого источника электроэнергии – риск. И хотя атомная энергия – при условии надлежащего управления – является одной из самых безопасных форм энергии, она всё же может приводить к катастрофам. Например, такие ядерные объекты, как Запорожская АЭС в Украине, могут стать мишенями для военных ударов. Аналогичная ситуация наблюдается и в Иране, на АЭС "Бушер". Всё это – потенциальная катастрофа.
Кроме этого, если совершать просчёты при строительстве реакторов или создании их защитных оболочек, то может произойти катастрофа, подобная той, что случилась в Чернобыле. Однако проблема не в самой ядерной энергии, проблема в том, как именно люди её используют. Если обезьяну посадить за руль Ferrari, она превратит её в опасное оружие.