Без раздела "Чехов и Левитан" не обходится биография ни того, ни другого: родившиеся в один год и умершие в одном месяце, хоть и с разницей в четыре года, писатель и художник много лет дружили и были очень близкими по своим взглядам на собственное творчество и искусство вообще. Оба считали, что художественная правда — в простоте, и оба искали ту форму этой простоты — один в слове, другой в красках — которая была бы наиболее убедительна.
"Природу украшать не надо, — настаивал Левитан, — но надо почувствовать её суть и освободить от случайностей".
"Красочность и выразительность в описаниях природы достигаются только простотой, такими простыми фразами, как "зашло солнце", "стало темно", "пошёл дождь", — поучал Чехов Горького в одном из своих писем.
"Пишите просто. Это-то вот и есть самое трудное в искусстве", — резюмировал Левитан.
Познакомились писатель и живописец в Москве. Старший брат Чехова Николай был талантливым художником и учился с Левитаном в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. Левитан начал бывать у сокурсника дома, познакомился с семьёй и подружился с Антоном. Неоднократно гостивший на всех квартирах Чехова и в его ялтинском доме, Левитан постоянно набрасывал свои этюды, и в семейном архиве Чехова к концу его жизни их скопилось несколько десятков. Так, этюд "Тяга" Левитан написал в квартире Чехова на Малой Дмитровке, а "Сумерки. Стога" он набросал в свой последний приезд в Ялту зимой 1899–1900 гг.: Чехов пожаловался другу на тоску по северной природе, и художник тут же решил утолить её жажду изображением милого сердцу писателя пейзажа.
Дружба эта продлилась до смерти художника с перерывом, когда в 1892 году они поссорились из-за рассказа Чехова "Попрыгунья", в котором изображён роман художника-пейзажиста с женой врача. У Левитана был такой же роман, и многие посчитали, что это пасквиль. Чехов, конечно, всё отрицал, говорил, что таких ситуаций много, но произошла ссора, Левитан был раздражён и требовал объяснения. С 1892 по 1895 годы они не общались, а потом дружба возобновилась и уже не прерывалась.
Чехова и Левитана можно считать идеальными выразителями и апологетами тонкой красоты природы средней полосы, которую они умели видеть и мастерски отображать. "Север всё-таки лучше русского юга, по крайней мере весною, — пишет Чехов в одном из писем. — У нас природа грустнее, лиричнее, левитанистее, здесь же она — ни то, ни сё, точно хорошие, звучные, но холодные стихи".
Можно сказать, что именно эта "левитанистость" — умение показать красоту обыденности — стала для писателя своего рода камертоном художественной правды.
Выставка построена как перекличка рассказов Чехова и работ Левитана: рядом с развешанными по стенам картинами и этюдами художника размещены фрагменты пейзажных зарисовок из рассказов Чехова.
"Над просекой сгустились белые, пушистые облака; из-под них кое-где проглядывали ярко-голубые клочки неба. Облака стояли неподвижно, точно зацепились за верхушки высоких, старых сосен. Было тихо и душно", – это описание из рассказа "Несчастье" можно легко применить к простой и ясной пластике любого левитановского пейзажа. Иногда Чехов буквально цитировал картины художника: самый известный пример – в повести "Три года", где Чехов описывает картину "Тихая обитель", которую рассматривает главная героиня. Эта картина, представленная на передвижной выставке 1891 года, на которой побывал и Чехов, произвела ошеломляющее впечатление на зрителей и принесла Левитану всеобщее признание.
Любопытно, что как пейзажиста Чехова в литературной среде признали быстрее всего: в его рассказах поначалу критикам нравились именно описания природы. Да и сам Левитан так и написал однажды Чехову в одном из писем: "Ты поразил меня как пейзажист". Живописец восхищался "поразительной художественной компактностью" чеховских словесных пейзажей, а писатель в своём творчестве раскрывал секрет притягательной силы левитановских изображений: вызываемое ими у зрителя лирическое переживание обладает эффектом, известным в искусстве как эффект узнавания, открытый древнегреческим философом Платоном – припоминание давно и много раз виденного, но вновь открытого.
По признанию современников, Левитан обладал умением выявлять в изображаемом фрагменте природы мотив – некое глубокое и осмысленное содержание. Эту способность он унаследовал от своих учителей Алексея Саврасова и Василия Поленова. Так, Саврасов произвёл своего рода революцию в отечественной пейзажной живописи, радикально отказавшись от традиции изображать красивые, "открыточные" виды: он старался найти в самом обыкновенном то глубоко трогательное, что есть в пейзаже средней полосы России и что так действует на его созерцателя. А Поленов научил Левитана видеть и мыслить тонально, то есть через отношения тонов добиваться цельности изображаемого, создавая ощущение единой свето-воздушной среды. Все эти навыки в совокупности превратили Левитана в мастера так называемого "пейзажа настроения", который умел, по его же собственным словам, "профильтровывать кусок природы" через свой темперамент художника.
