Российскую альпинистку Алину Пекову, которая взошла на 14 восьмитысячников, внесли в Книгу рекордов Гиннесса. А вы подавали заявку? Сейчас это, насколько я знаю, непросто для россиян.
– Да, мы с Алиной Пековой общались на эту тему. Сейчас для граждан России и Беларуси регистрация рекордов Гиннеса фактически недоступна — у них даже было объявление на сайте. Но Алина нашла выход через непальских друзей, и у неё получилось. У нас тоже есть очень хороший представитель. Он сам вышел на меня и сказал: "Рустам, мы обязательно поможем". Объяснил, что нужно сделать, куда и как отправить заявку. Процесс долгий, но результат будет. Мы хотим зарегистрировать не одну вершину, а все, на которых я был. Каждая из них — мировой рекорд.
А вам вообще важно это формальное признание? Ведь когда вы шли на Эверест, вы вряд ли думали о рекордах.
— Когда ты идёшь на гору, ты не думаешь о рекордах. Это вторично — "плюшки", которые ты получаешь уже за сделанную работу. Но у меня был момент в жизни, когда я лежал под завалами казармы и ждал смерти. Я боялся, что после меня ничего не останется. Каждый человек хочет, чтобы его дела и история продолжали жить. Это увековечивание имени на века. Через 100–200 лет кто-то спрочит: "А кто был первым человеком, который сделал вот такое?" — и увидит моё имя. Это важно. И для детей тоже — чтобы они знали: их папа вошёл в историю.
У нас в стране много выдающихся альпинистов. Вы действительно могли бы продолжить этот список
– В Советском Союзе было много сильных альпинистов. Сейчас всё упростилось: кислород, экипировка, снаряжение. Посмотрите, сколько людей в этом году было на Эвересте — это жесть. Чтобы на горе образовывались пробки, в очереди стояли сотни людей — всё это, конечно, говорит о доступности альпинизма. Но среди российских мужчин, к сожалению, до сих пор нет того, кто бы закрыл все 14 восьмитысячников. Есть Сергей Богомолов — у него 13, но К2 пока не покорился. Если бы была поддержка от Федерации альпинизма, может быть, всё сложилось бы иначе. Но главное препятствие — деньги. Финансовый порог самый сложный. Не каждый может его перейти.
Да, обычно все восходители делают вид, что это просто мечта. Хотя восхождение стоит космических денег и по карману лишь единицам. Вашу экспедицию финансировал Умар Назарович Кремлёв. Вы не боялись подвести человека, который в вас вложился?
— На самом деле я отправил больше ста писем в разные компании и банки. Никто не ответил. Сейчас сложно найти поддержку, если в этом нет выгоды для инвестора. А Умар Назарович просто поверил. Когда я сказал: "Флаг IBA будет на вершине Эвереста впервые", он согласился. Без него эта история не состоялась бы. Но я сразу предупредил: "Я не обещаю на 100%". Слишком много факторов, которые от меня не зависят: лавина, погода, здоровье. Когда ты идёшь по 16 часов на руках — это колоссальная нагрузка. Человек вообще не должен ходить на руках. Это неестественно. И ты понимаешь, что берёшь здоровье в кредит. После восхождения все болячки вылезут. Но я просто знал: это мой путь. Я не думал "смогу — не смогу". Я положился на веру. Она была огромной. И на Всевышнего.
Говорят, после Эвереста наступает депрессия — цель достигнута, возникает ощущение пустоты. У вас было такое?
— Это называется эмоциональное истощение. Психологически восстанавливаешься дольше, чем физически. Когда я вернулся домой, у меня было ощущение, что я гость в собственном доме. Не знал, что делать. Но это прошло. Я осознал: главное — я живой, я вернулся. Хотя я видел, как на моих глазах умирал альпинист, здоровый мужчина с ногами и руками. Мы были вместе на вершине. Он спустился в четвёртый лагерь через два часа после меня и просто умер. Но это зона смерти — 8000 метров. Там риск огромный. Я понимаю, что и сам был на грани.
Как удавалось переключать мозг, когда вы понимали, что смерть рядом?
— На высоте 8100 метров ко мне прилетела бабочка. Просто нереально! Я тогда понял: это знак. За мной присматривают. Мои родители рядом, хотя обоих уже нет в живых. Мама умерла, когда мне было полтора года, отец — в 2022-м. Я молился им и Всевышнему. И этот знак дал чувство защищённости. Хотя команда рядом, внутренние ощущения ты переживаешь один. Это твоя борьба и твой путь. На склонах Эвереста лежат больше 300 тел, и ты просто обязан сделать всё, чтобы не оказаться среди них.
Вы говорили, что не пойдете на К2, мол, "я безумец, а не сумасшедший". А где эта тонкая грань? Почему Эверест — это нормально, а К2 — уже самоубийство?
– К2 — это правильная пирамида, технически сложная гора. Каждый четвёртый там погибает. За всю историю на К2 взошло всего 700 человек, а на Эверест — больше 10 000. Статистика говорит сама за себя. Если на Эвересте я оценивал шансы 50 на 50, то на К2 это самоубийство в чистом виде. Я не стремлюсь взойти на все восьмитысячники. В моём случае это невозможно. К тому же сейчас, куда бы я ни пошёл, люди скажут: "Ну, он же на Эверест зашёл — и туда взойдёт". Это просто обесценивает всё. А я в горах буквально оставляю самого себя. Каждое восхождение — это огромный урон здоровью, полгода восстановления. Поэтому я не хочу тратить всю жизнь на альпинизм. Это временная история. Есть вещи важнее: семья, дети. Их нужно воспитать, поставить на ноги. Я хочу пожить не в экспедициях, а в реальной жизни. Поэтому альпинизм — это важный, но ограниченный этап. Он дал мне главное: я понял, есть ли у человека предел. И показал людям с инвалидностью, что жизнь после падения не заканчивается. Это был мой главный посыл.
Но ведь совсем без гор вы тоже не сможете...
— Сейчас моя цель — закрыть программу "Семь вершин" на одних руках. У меня уже есть Азия, Евразия, Южная Америка и Африка. Остались Северная Америка, Антарктида и Австралия. В декабре мы готовимся на Антарктиду, а перед этим — Эльбрус с самой сложной северной стороны, где нет инфраструктуры в виде канаток и ратраков. Это полностью автономное восхождение с самого низа.
Так называемый "крест"?
– Да-да. Мы хотим подняться с севера, взойти на восточную вершину, затем на западную, и спуститься с юга.
Ваша жена Индира во всём вас поддерживает. Как она приняла ваш уход на Эверест? Вы обсуждали, что можете не вернуться?
– Конечно, мы об этом разговаривали. В таких вопросах очень важно быть максимально честным и открытым. Человек должен понимать, куда он идёт, какому риску он подвергает не только себя, но и свою семью. Если бы со мной что-то случилось, им пришлось бы тяжко. Поэтому я составил завещание, закрыл финансовые вопросы. Это не значит, что я собирался умирать. Это взрослая перестраховка. Я сразу сказал: если что-то пойдёт не так — развернусь. Жизнь дороже вершины. Конечно, психологически очень сложно развернуться, когда до вершины осталось всего ничего. Не каждый так сможет. Но я был готов. У меня в кармане лежали фотографии семьи. Я знаю, ради чего живу. Горы будут стоять миллионы лет. А семья — одна.
Чем занимаются ваши дети? Если они однажды выберут экстремальный спорт — вы не будете против?
– Старшая дочка уже в третьем классе, младшая занимается гимнастикой. Знаете, я всегда за то, чтобы давать детям выбор. Я ни в коем случае не буду препятствовать их увлечениям. Если им это нравится, если это для них важно — мы сядем и поговорим. Обсудим, насколько это нужно, взвесим все риски. Но если я вижу, что ребёнок уже взрослый и осознаёт, что он делает, — это его выбор. Я с детства привык сам принимать решения. Если человек знает, куда хочет, — он найдёт свой путь. Главное — не перейти грань, за которой могут быть необратимые последствия.
Гимнастика — это же тоже опасно
— А какой вид спорта не опасен? Даже играя в шахматы можно заработать грыжу, если сидеть неправильно. Дома лежать? Тоже риск — гиподинамия, суставы, спина. Посмотрите на офисных работников: у них и протрузии, шейный остеохондроз. Потому что годами сидят в одной позе. В любой деятельности есть риск. В горах в этом году погибло пять человек, а на дорогах России ежедневно гибнут тысячи людей. Давайте тогда вообще не выходить из дома? Люди, которые критикуют альпинизм, часто просто не могут себе этого позволить. И им кажется, что другие тоже не должны жить ярко. Каждый получает удовольствие по-своему. Нельзя осуждать человека за его выбор. Кто-то ходит в горы, а кто-то вышивает крестиком. Разве я имею право сказать: "Твоя вышивка — бесполезная ерунда"? Нет.
Многие говорят: альпинисты платят огромные деньги, чтобы умереть...
— Никто не едет умирать осознанно. Смерть в горах — это стечение обстоятельств, которые от тебя не зависят. Или, что бывает чаще, собственная глупость: вовремя не развернулся, переоценил силы. Встречный вопрос: как вы думаете, какая главная цель у альпиниста? 90% скажут: "Вершина". Но это неправильный ответ. Главная цель — взойти и спуститься. Человек, который ставит вершину выше своей жизни, — погибает. Их тела лежат на склоне уже десятки лет. Ты проходишь мимо и понимаешь: эти люди решили, что дойти важнее, чем остаться живым. Горы будут стоять ещё миллионы лет. На нашу жизнь их хватит с лихвой. Зачем жертвовать собой сегодня? Развернуться — это не слабость. Это мудрость.
Но деньги-то уплачены...
— Если человек оценивает свою жизнь в 70 тысяч долларов (стоимость экспедиции) — ну, извините, это его проблемы.
При этом многие идут с полным осознанием риска. Потому что какая разница — умрёшь в горах или лет через 20 от инфаркта, например?
– Я тоже шёл с пониманием, что могу умереть. Но на грани между жизнью и смертью ценность жизни только возрастает. Альпинисты, как никто другой, чувствуют её по-настоящему. Внизу, в городах, люди об этом редко задумываются. Но это их выбор. Я не знаю, как правильно жить. Я живу так, как считаю нужным для себя. Для меня это правильно. Для другого — нет. Поэтому критика в мой адрес — это нормально. Но осуждать других за то, что они живут иначе, — неправильно.
Эверест вас изменил?
– Абсолютно нет. Я остался таким же. Изменилось только моё отношение к человеческим возможностям. Я понял, что, оказывается, человек может намного больше, чем ему кажется. Теперь я знаю: могу ставить цели, которые многим кажутся нереальными.
Рустам, в чём секрет вашего счастья?
– Я благодарен Богу за всё. За хорошее, за плохое, за неудачи, за опыт. Всё это сделало меня личностью. Без ошибок, без поражений я не стал бы тем, кем являюсь сейчас. Это как пазл: все кусочки сложились в общую картину.
А у вас не было идеи создать мотивационные курсы или поездить по городам? К вам ведь тянется очень много людей. Они хотят пообщаться лично, задать какие-то вопросы, да просто руку пожать.
— Я стараюсь, по возможности, ездить с выступлениями. А совсем скоро у меня состоится встреча с президентом России. Я хочу предложить создать федеральный реестр наставников — людей, которые сами прошли через тяжёлую травму, через потерю, через падение, и при этом добились результатов в спорте, в общественной деятельности или в профессии. Мы могли бы помогать тем, кто только начинает этот путь. Личный пример работает лучше, чем когда чиновник приходит в госпиталь и говорит: "Ребята, всё будет хорошо". Когда приходит человек "из той среды" — ему верят. Я бы мог работать в первую очередь с теми, кто сейчас оказывается в трудном положении, — особенно с ветеранами СВО. Потому что это на самом деле это большая проблема. У нас есть горький опыт афганской войны, чеченских кампаний. Много людей тогда остались инвалидами, но они никуда не исчезли. Просто все сидят по домам. А я хочу, чтобы таких людей стало больше на улицах. Чтобы они понимали: жизнь продолжается, несмотря ни на что. Что даже в таком положении можно создавать семью, растить детей, получать высшее образование, находить своё дело, быть полезным обществу. Главная беда в том, что человек просто не знает, как жить дальше. Он думает, что всё кончено. И есть огромный процент людей, которые накладывают на себя руки. Или спиваются. Потому что им кажется: с этим жить невозможно. А возможно! Я это доказал в первую очередь самому себе.
Что вы посоветуете людям, которые боятся начать?
— Пробуйте. Не бойтесь проиграть и ошибиться. Нет ошибок — есть опыт, который делает вас личностью. Не бойтесь жить. Когда человек просыпается утром, он уже принимает решение: каким будет его день — хмурым или счастливым. Погоде всё равно, дождь или снег. Это наше восприятие. Чёрная кошка пробежала? Можно сказать "к неудаче", а можно — "она убрала неудачу с моей дороги". Мы выбираем сами. Впереди самое интересное, сзади — уже прошлое. Мы не можем его изменить. Но мы можем влиять на то, что происходит сегодня. Жить нужно здесь и сейчас.